Мы видим людей, которые еще живы, хотя у них нет …

Мы видим людей, которые еще живы, хотя у них нет головы; мы видим солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни; они ковыляют на своих обрубках с торчащими осколками костей до ближайшей воронки; один ефрейтор ползет два километра на руках, волоча за собой перебитые ноги; другой идет на перевязочный пункт, прижимая руками к животу расползающиеся кишки; мы видим людей без губ, без нижней челюсти, без лица; мы подбираем солдата, который в течение двух часов прижимал зубами артерию на своей руке, чтобы не истечь кровью; восходит солнце, приходит ночь, снаряды свистят, жизнь кончена.

Зато нам удалось удержать изрытый клочок земли, который мы обороняли против превосходящих сил противника; мы отдали лишь несколько сот метров. Но на каждый метр приходится один убитый.

Нас сменяют. Под нами катятся колеса, мы стоим в кузове, забывшись тяжкой дремотой, и приседаем, заслышав оклик: "Внимание – провод!"

Когда мы проезжали эти места, здесь было лето, деревья были еще зеленые, сейчас они выглядят уже по-осеннему, а ночь несет с собой седой туман и сырость.

Машины останавливаются, мы слезаем, – небольшая кучка, в которой смешались остатки многих подразделений. У бортов машины – темные силуэты людей; они выкрикивают номера полков и рот. И каждый раз от нас отделяется кучка поменьше, – крошечная, жалкая кучка грязных солдат с изжелта-серыми лицами, ужасающе маленький остаток.

Вот кто-то выкликает номер нашей роты, по голосу слышно, что это наш ротный командир, – он, значит, уцелел, рука у него на перевязи. Мы подходим к нему, и я узнаю Ката и Альберта, мы становимся рядом, плечом к плечу, и посматриваем друг на друга.

Мы слышим, как наш номер выкликают во второй, а потом и в третий раз.

Долго же ему придется звать, – ведь ни в лазаретах, ни в воронках его не слышно. И еще раз:
– Вторая рота, ко мне!
Потом тише:
– Никого больше из второй роты? Ротный молчит, а когда он наконец спрашивает: "Это все?" – и отдает команду: "По порядку номеров рассчитайсь!" – голос его становится немного хриплым.

Настало седое утро; когда мы выступали на фронт, было еще лето, и нас было сто пятьдесят человек.

Сейчас мы зябнем, на дворе осень, шуршат листья, в воздухе устало вспархивают голоса: "Первый-второй-третий-четвертый…" На тридцать втором перекличка умолкает. Молчание длится долго, наконец голос ротного прерывает его вопросом: "Больше никого?"
Он выжидает, затем говорит тихо: "Повзводно… – но обрывает себя и лишь с трудом заканчивает:
– Вторая рота… – и через силу:
– Вторая рота – шагом марш! Идти вольно!"

Навстречу утру бредет лишь одна колонна по двое, всего лишь одна коротенькая колонна.
Тридцать два человека.
*
Ремарк, «На Западном фронте без перемен».