Я остался один, зачарованный снежной…

Я остался один, зачарованный снежной грядою,
Неподвижно следя за игрою забавных косуль…
И, омывши лицо родниковой студёной водою,
Безмятежно уснул в первозданном январском лесу…

Вдруг послышался треск… Видно, кто-то подкрался тропою…
За спиною обрыв, а за ним ледяная река,
Может, волки бредут в беспокойной ночи к водопою?
И к «двустволке» назад поспешила бесшумно рука.

Ещё миг и я понял – не будет свирепого зверя,
Черный всадник в папахе замедлил походку коня….
Я застыл словно столб, ни глазам, ни рассудку не веря,
А угрюмый джигит исподлобья смотрел на меня…

«Ты кого стережёшь в этих диких безлюдных трущобах?
Если кровник я твой, почему же не слышу стрельбы?
Но для мстителя, брат, у тебя слишком сытые щёки,
И прямая спина не горбилась под камнем судьбы…»

Я не знал, что сказать, но, собравшись в кулак, что есть силы
Поприветствовал «гостя», как древний обычай велит…
О здоровье его, о семье и о жизни спросил я.
И о том, что за беды к скитаньям его привели.

Незнакомец молчал, завернувшись в мохнатую бурку,
Но глубокую боль выдавали живые глаза…
«Я из старых времен, где сражались могучие бури,
Где в неистовстве молний бесилась ночная гроза…

Где каноны ТВОРЦА были выше любого закона,
Где советам старейшин смиренно внимали юнцы…
Там был хлеб для гостей, даже если они не знакомы,
Даже если с трудом мы сводили с концами концы…

Выбирая коней, не смотрели на седла и сбруи,
Там к убранству слепы, даже если оно в серебре,
То, что плохо лежит, там никто никогда не сворует,
Только риском живет даже самый голодный абрек…

Выбирая друзей, там не слушали лестных историй,
Не в чести у кавказцев «геройство» в красивых речах,
Друг быть должен с тобой – и на свадьбе, и в тягостном горе,
Твою радость и боль пронести на надежных плечах…

Там на щедрых пирах, где не знали числа угощеньям,
Где смущённые девы взирали на вас сдалека…
Настоящий джигит не забудет о долге отмщенья
И про запах лепешки в родных материнских руках…

Там учёный Устаз не скрывал Коранических истин,
Между ложью и правдой он словом рубил как мечом,
Только путь его был почему-то кроваво-тернистым,
Будто сам Сатана был его именным палачом…

Там не ведом был страх, если в путь собирались за веру,
Там молились о том, чтоб сомкнуть свои веки в бою…
Там любили свой край вдохновенно, безумно, безмерно!
Словно не было жизни в другом незнакомом краю…»

Я проснулся в поту… Лишь слеза, как мой жизненный признак,
Высыхала одна на моей бородатой щеке…
Он куда-то исчез, ускакал мой единственный призрак,
Только памятный след серебрился в замерзшем песке…